— Вот почему такой гвалт на лестнице. Их там еще человек десять, не меньше, так ведь?

— Как вас зовут?

— Не понимаю, к чему вам моя фамилия.

— Поскольку я намереваюсь задать вам ряд вопросов, мне придется упомянуть в отчете ваше имя.

— Госпожа Блан.

— Вдова?

— Нет.

— Ваш муж живет здесь?

— Нет.

— Он ушел от вас?

— Девятнадцать лет назад.

Она наконец опустилась в широкое кресло ей под стать, присел и Мегрэ.

— Кто-нибудь поднимался к мадемуазель Папе между пятью тридцатью и шестью?

— Да, без двадцати шесть.

— Кто?

— Тот, что приходит по средам. Я их именами не интересовалась. Высокий, лысоватый, всегда в темном.

— Долго ли он оставался наверху?

— Нет.

— Спустившись, он с вами ни о чем не разговаривал?

— Он спросил, не выходила ли Папе из дому.

Вытаскивать из нее приходилось буквально каждое слово.

— Что вы ответили?

— Что не видела ее.

— Он был удивлен?

— Да.

Общаться с ней было делом крайне утомительным, тем более что взгляд ее оставался столь же неподвижен, как и обрюзгшее тело.

— А раньше его здесь сегодня не было?

— Нет.

— Ну, скажем, в половине четвертого никто не поднимался? Вы были здесь?

— Я была здесь, никто не поднимался.

— И никто не спускался? Часа в четыре?

— Только в двадцать минут пятого.

— Кто же?

— Тип один.

— Кого вы называете типом?

— Того, кто пришел с вами. Предпочитаю называть его так, а не иначе.

— Любовник Жозефины Папе?

Она усмехнулась.

— Он не говорил с вами?

— Я ему даже дверь не открыла бы.

— Вы уверены, что никто другой не поднимался и не спускался между половиной четвертого и половиной пятого?